ОБЫКНОВЕННЫЕ ВИРШИ

…только белое-белое поле реки
бережет от посевов просторы свои.
синий селезень с уткой, бесшумно легки,
осторожно текут вдоль пустой полыньи.

и в такой тишине, облаченной в снега,
где листает декабрь засыпающий год,
топчут ясную ночь два моих сапожка
и моя рукавичка сугробости мнет.

это странное «здравствуй» с оттенком «прощай»
по-снежиночьи колко, но дорого мне.
но недвижим декабрь, как его ни листай,
и тихи тополя по колено в зиме…

сегодня и город проснулся в буграх одеяла.
я вижу: туман, но пощупать его мягковину
дано только липам в последних узорах линялых.
забрезжил ноябрь, убирая серпец перочинный.

сказать откровенно, я всю разноцветную осень
упрямо ждала полутканых материй, размытых.
вот старые клены стоят, как могучие лоси,
и зубья рогов продевают в туман деловито.

мне запах костров с этой дымкой приходит на память,
расхристанность яблонь, малинника голые прутья.
и странное дело – я трогала прели руками,
как будто бы времени черную вязкую кутью…

я вижу рисунок, прилежно начерченный тушью.
но пролито небо, и линии улиц обманны.
три белые лошади дышат из райских конюшен,
но в ясли еще не насыпана снежная манна.

что случилось? рыжий кто-то
заморочил городок
листопадом, листолётом -
вдоль, вокруг, наискосок.

в дальнем парке, у качели,
перелетный житель дач,
эльф осенний из свирели
выдувает тихий плач…

спросишь: что он? не отвечу.
я сама едва дышу.
видишь – мой октябрь клетчат,
шепчет лишь карандашу.

будет утро - будет слово.
а сейчас молчи, люби.
на ладошке на кленовой
так неясны две судьбы…

*
чем теплее, тем дни необузданней. и торопливо
здесь волна наступа- отступает почти бонапартом.
по карманам рассованы самые главные ксивы,
точно бирки к телам – санаторно-курортные карты.

одиноким мужчинам неймется, что парусу в море:
чуть прокатится дрожь – каждый мускул напорист и выпукл.
армянин с золотыми зубами и тьмою во взоре
подает себя так, будто он эротический вымпел.

вороной жеребец, он в поэзии чувств не подкован,
за основу соблазна берет шебуршанье дензнаков.
и смеется над слухом его недорусское слово,
и пугает красоток, мадонн оноре де бальзака.


*
я устала от чуткой размеренной жизни картонной,
где в кишках коридоров кишат разносолые звуки:
пресмыкание шлепанцев, желтых ключей перезвоны,
и орущих детей не берут ни в какую на руки.

у хохлушки у горничной шея не помнит мочала,
правда, быстрые руки навеки повязаны с хлоркой.
всю бездонную ночь я в подушку о важном молчала,
меж собой и слезой мастерила из мыслей распорку.

и манере моей заговорщицкой внемля и вторя,
соглашаясь с тоской и дымок занавесок качая,
мне глубины души открывало ранимое море,
лишь однажды сорвавшись на крик парусиновых чаек…


*
в желтокожей степи, плешеватой и необозримой,
всякий колос сожжен колесницей безбожного солнца,
всякий камень – есть слепок живого зрачка караима.
здесь балтийский поляк пробренчит недовольно: горонцо!

моя польская кровь с очевидною примесью юга
то вскипает, то стынет… но тянет в открытые воды.
указательный луч образует развернутый угол,
задвигая в него горизонт и кусок небосвода,

и обрывок тропы, по которой, не зная покоя,
ухожу от себя, будто это и впрямь допустимо.
и толкает в плечо сумасшедшее горе земное,
не пройдя и меня, наконец-то обманутой, мимо…

в кино билетов не достать,
но я себе присню
париж, свисающий с моста,
а может нюрнберг ню…

по разогретой мостовой
в попоне цвета беж
плетется мерин цирковой,
грустит: лимож, манеж…

в лиможе, в красочном шатре,
под шлепанье ладош,
он слушал громкое алле
мадемуазель гаврош.

я буду той мадемуазель,
я все во сне могу!
я переехала в марсель,
живу на берегу.

стезя циркачки нелегка,
а я же сверх того
влюбилась в парня-рыбака
и в хижину его.

на полосатом тюфяке
под шум лазурных вод
я, самый ласковый жокей,
шепчу: алле, майн гот…

и кучерявая волна
вот так же льнет к песку.
о сколько выподвертов на
трюкаческом веку!

***
в пыльце изнанка рукава,
в руках гирлянда винограда.
разгульных мошек татарва
рябит над оторопью сада.
почти священен мой приход
сюда за солнцеподаяньем.
пчела ресницу достает
из ока розовой герани…
на дне холщовки тонкий ключ -
со мною что-то приключится…
очнусь, бумагу уколю
пером певуньи-стихоптицы.
и опрометчиво легка,
как будто в самой теплой зыбке,
в махровой сетке гамака
притихну пойманною рыбкой…

***
вспомнишь о море – и легкие дрогнут тоскливо:
странная смесь из обветренной соли и солнца…
вот тебе лето: стремительный велик и сливы,
а перед сном - новомодная книжка японца.
выключи свет, впечатления портить не надо
от смоляной и по-детски отчаянной ночи.
слушай, как в буйных цветах голосисты цикады,
как насекомая челядь трещит и клокочет.
море дождется тебя не сегодня, так после.
это ли горе? ну хватит об этом, забудем.
сон начинается… мается… маленький ослик
смотрит с утеса на птиц и мечтает о чуде…


***
капает, капает, капает грушевый сок
с самого неба на самый горячий песок,
смуглое плечико нежа. почти карамель…
рядом любимый, ленивый, из самых емель.
этакой феей склоняюсь лукаво над ним,
тонкие губы сжимают соломинку-слим.
вдоль позвоночника чертит соломинка рай.
вот ведь вещица – на ней все, что хочешь, играй.
пляж, урожайное лето на ласки и сок,
быстрого времени медленно-вязкий подтек.
вырезан кадрик из ленты беспечных недель:
бальные туфельки-лодки, июль-бюнюэль…
эх бы подольше этюд никуда не исчез –
души песочных отшельников, шепот, дюшес.


***
море, аморе мио, мурлычет где-то…
пляжные нежности, камешки нужных слов
кем-то смущенным в кармашке души согреты,
кто-то добыл долгосрочных страстей улов…

…здесь вечереет. здесь скучно без брызг и чаек.
минщина прячется в сонных лощинах буден.
милый мой мальчик, но ты легко обучаем -
будем купаться, в любовях купаться будем?

скажешь: еще бы! и губы в едином слитке
станут безумны, сочны... и вольется полночь
черной муреной в случайный зевок калитки.
сон загустеет, губительной лжи исполнен…

так… опять запойная певучесть
пуще смерти силится стращать.
вот и муза глупая канючит,
тычет мордой в желтую тетрадь.

на повестке ночи – непонятки.
точишь грифель, сердце точишь в кровь.
но никак не втиснется в тетрадку
донельзя кошерная любовь.

не спасет ни ручка, ни бумага,
не увековечит переплет.
отыщись, пилюля, в виде яго,
ан душа любовью отрыгнет.

не в тетрадь, а хоть бы и в салфетку
запусти, докучную, пожить.
не пристало даме зиной-деткой
сантиментам розовым служить.

песнопенья выгнутся красиво
над былым сюсюканьем на раз.
и заместо вагнер-муз-массивов
зазвучит в подкорке бэби-джаз.

А. Максиной


Аукаю Аленушку.
Вечерняя смола
душистый лес до донышка
собою залила.

Аукаю бедовую,
купальские пою…
Две ленты васильковые
подарены ручью.

Глубок ручей сиреневый,
осока высока.
Но слышу, слышу пение -
со дна, из-под песка.

Отстала, опоздала я -
бродила до утра…
И вот судьба русалочья
дана тебе, сестра.

Певуньям и красавицам
нельзя без колдовства.
Ах, как звенит-качается
прибрежная трава!..

вот так и кончаются вёсны.
все жарче в гудящей груди.
мы были комично серьёзны
за тканью тяжелых гардин.

слагали тоску черновую,
играли страстями легко,
покуда весенние струи
текли по мембранам окон.

вдали от земных катавасий
и прочих глобальных вещей,
наш путь был широк и прекрасен,
но близок ко времени че.

когда непонятен и шаток
вдруг сделался маленький мир,
разъехались мы, кукушата,
по селищам разных квартир.

и каждый штудирует память,
и прячет апрели в зобу,
как будто хранимое нами –
однажды изменит судьбу.

но строг и проверен порядок
движения наших следов
вдоль гулкой живой канонады
дождей, не поющих любовь…

концентрация ночи тождественна слепоте.
духота, безысходность – я в брюхе огромной рыбы.
насекомая жадность, что в небе стрекочут те,
кто в неведомый час этот ад обживать могли бы…

остается сомкнуть полукружья горячих век,
неразбавленным жаром заполнить по плешку бронхи
и начать: переулок, витрины, гроза, забег
от сорвавшейся капли - до крыши бензоколонки.

за стеною воды неспокойна кривая даль.
хочешь видеть неровность мира – придумай призму.
а пока оголтело и жадно гремит февраль,
будто вскрыта хлопушка с незимним уже сюрпризом.

как в любви – увязают маршрутки до лобовых –
в этой музыке неба, в растерянном сне природы,
потеряв траектории хода, снуют меж них
потускневшие шашечки желтых пустых подлодок.

расточительный ливень прохожих берет на понт –
обещает случиться всемирным вторым потопом.
да велик и живуч будет самый дырявый зонт,
да продлится под ним пилигримов влюбленный шепот!..

…концентрация ночи. покой. духота. провал…
что дозволено сну – никогда не постичь рассудку.
в параллельных мирах оголтелый горячий вал
накрывает собой непопутную мне маршрутку…

нет спасенья от писем и слов ветровых,
и от парковых разноголосий.
если я пропаду, нерадивая, в них,
кто помирит разлуку и осень?

так бы каждый хотел – захмелеть от дождя
в славный день, не вполне настоящий,
где глотаешь слепую любовь, не следя
за уместностью слов леденящих.

а у памяти нету лазейки - сбежать
из святой глубины подреберья,
так и носишь под сердцем не радость – ежа,
и сама у себя - в подмастерьях.

одурачена письмами, смотришь в закат
и мечтаешь о маленькой точке
в недочитанной пьесе, попавшей в разлад
с самой первой своею же строчкой…

…как нелепо просыпаться голышом и в одиночку,
ставить турку на огонь и добывать оттенок кофе
для оранжевого утра, начинать записку с точки,
вспоминать давно любимый необъятноносый профиль.

кто сказал, что бесполезно выжимать из жизни яды
сверхлирического плана и интимно-полового?
в телефон уткнулась трубка. мы не вместе и не надо!
полагаю, херувиму тоже может быть херово.

лучше уж с утра решиться – до свидания, лав стори,
не чихай там и не кашляй в прошлом дальнем и туманном.
может быть, и я согреюсь чем-то большим, чем у моря
в самой теплой из провинций смаковать слезу стакана...

время кружит глупенькой гагарою
надо мной, пытаясь дернуть вспять.
что ж опять ты принялся за старое –
по живому ранку ковырять?
я уже твое забыла личико
и в глазах шайтаны-огоньки.
разве можно так забыть приличия,
чтобы мне за...бывать мозги?
не буди натуру сучью, слабую.
протрезвей, купи себе билет
в тот конец, какой твоими бабами
был бесстрастно вылакан на нет!

…миновать кособокий мосток
и привычно нырнуть в переулок,
где душистых садов холодок
так приятен для пеших прогулок.
где воздушен бредешь и храним
невесомостью каждого шага.
и пиликает чем-то живым
оркестровая яма оврага…

одиночество, вылущи память
из беспечной скорлупки – меня.
бултыхается в желтом стакане
моя глупость, а с виду – фигня.

для таких горемык одиночек
паче плахи страшна толчея.
оттого и торопится почерк
меня сплавить в иные края.

полустанок рифмованной грусти,
синей одноколейки черта –
это лучшее из захолустий,
где б свои коротать мне лета,

где мне нянчить своих домочадцев –
непрожитое счастье и речь,
и с полночными духами знаться,
и лимитчицу-музу стеречь.

да читать письмена заоконья
и любовный настаивать яд,
пока черную россыпь воронью
на ладони качает закат.

так и жить бы у смерти на нитке
и не знать ни словечка о том,
как медлительны будней улитки
под холодным вселенским дождем.

безнадежно вечерело.
сквозь колтун весенних туч,
истончаясь до предела,
пробивался желтый луч.
серый дом зевал фрамугой,
занавеской языкат.
двор с проворством центрифуги
полоскал листвы ушат.
и целуя воздух клейкий,
нежным чудом из окон
разливался запах флейты
майской лени в унисон.
и вдыхая удивленно
музык пряные пары,
многолетние бутоны –
расцветали фонари.
вечерело. выплывала
краем туч луны ладья.
и должно быть, мал-помалу
вечерели ты и я…

1.

меня здесь нет, я вам мерещусь.
врут и фарфор, и зеркала,
любые глянцевые вещи,
где б отразиться я могла.
какой урон, какая скука
не стать обласканным никем.
часы качают одноруко
унылый вечер в кулаке.
свистит сквозняк, глумлив и верток,
шевелит мир, в котором вы
по мне грустите, как по мертвой,
куда отчетливей мертвы.
и каждый час унынья грешен,
и поиск прошлого смешон,
когда из глаз, как из черешен,
такая тьма сочится вон…


2.

в слепой простудной лихорадке
я репетировала сон:
сквозняк играется с тетрадкой,
завьюжен мушками балкон,
на золотом фуникулере
сползает в спальню тонкий луч,
комар зашелся в си-миноре,
непозволительно скрипуч,
из кухни дзинькала посуда,
вода вполголоса текла…
вдруг ты возник из ниоткуда,
из концентрации тепла.
мы ни о чем не говорили,
как ни о чем не говорят
цветок с землею, мачта с килем,
и с новолунием – закат,
но неразлучны… день был долог.
и образцово ткался быт.
найти б во сне нам сто уловок
для изменения судьбы…

кто вымыслил надежно запечатать
в тугую геометрию жилья
вот эти кровь и плоть, в которых я –
красивый сгусток страсти непочатой.

как смеет дом мозаикой своей
морочить свет, и думы, и пространство.
здесь всё в сетях обыденного транса:
от книг и монологов до теней.

но ухо к тонкой стенке приложи -
и сможешь исхитриться и почуять,
как ветер неприкаянный врачует
кусты, и чешет космы спелой ржи.

кричать: врача! шагами кухню стричь.
радировать подреберной чечеткой
своей любви пронзительные сводки,
покуда солнце тычет рыжий лыч

в окно гостиной... дом, как бандероль,
молчит и ждет, и жаждет адресата.
и ты молчи, сладка и непочата,
и долго-долго-долго ждать изволь…

перейдя с златоустым дождем на ты,
как роженица жалует акушерку,
оголю свое горло из бересты
неожиданно звонкое на поверку.

не дождавшись ответа ни «нет», ни «да»,
возлагая ответственность за болтливость
на себя – риторическая уда
тянет горлом наружу любви извивы.

и со щедростью маленького соска,
на живот проливая весны флюиды,
кормит полдень орущего грудничка:
и любим судьбой, а навек - подкидыш…

матерям этим слезы – почти крупа,
не беда – сырье для новейших лирик.
про дитятю не выкрикнут: шантрапа!
не возьмут взаймы, не убьют, не стырят.

гримируя волненье, кусая бант,
(кто незряч и циничен – пускай не судит)
я вольна каждый час раздавать талант -
отправлять дорогого стишонка в люди.

наедине с собой, внутри
домашних сумерек и хлама,
себе напутствую: умри
и оживи, куда не знамо.

расти себя, глотая свет,
простейшей истиной влекома,
но не в дому, не в келье, нет,
а в жирных комьях чернозема.

покуда влажен будет май
и с ним щедры земные соли -
зажгись единожды, питай
чужой любовью вакуоли.

и ведай правду наперед,
и не зови гадалки карей:
великолепен твой исход -
бутон, романтика, гербарий!